Ни о чём

Ни о чём

Василий Розанов писал: "Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слёз. Их вечное пререкание — моя жизнь". И у меня они сиживали до последнего времени. Но вот весёлый ангел всё реже прилетает мне на плечо, потому грустный всё сильнее куражится. Вот и Витя Цой вопрошает: "А над городом ночь, А над Ночью луна ... Дом стоит, свет горит, из окна видна даль, Так откуда взялась печаль?.." Перелётные птицы унесли на своих крылах твоё Время, оставив на небе грустные строчки в стихах и прозе. Волнышки ровными строчками набегают на опустевший и уже заснеженный песчаный пляж. В строчках тех —эссе о безвозвратности Времени, а ты читаешь эту истину, как посвященный. Время бежит вспять и ускоряется. Зажег сигарету, поглядел в окно, в непроглядную темь: уставший поезд эдакой гигантской светящейся гусеницей нехотя разгоняется, и на прощанье гудком еще саданул по душе. В его вагонах — Время. Сколько тебе довелось провожать таких поездов, сколько было расставаний… В разные годы отбывали в небытие родители, брат, родня, друзья — Юрка, Толян, Генка, Славка, Мишка, Борька, Серёга, Витька… В этом году Володя отправился в вечность. Ты всё стоишь у окна, будто на перроне, машешь вслед, пока не промелькнет последний вагон и не затихнет стук колёс на стыках рельсов, а потом шаркнешь по глазам ладошкой и несёшь в себе благодарную память о твоём Времени, о родителях и друзьях за то, что они, именно они, были в твоей жизни. И глаголы прошедшего времени — учился, работал, любил, дружил, выпивал, куролесил..., заблудились в твоей душе. Ночь обнимает город. Белый саван ложится на уснувшую землю. Спит земля забудУще, и снятся ей тёплый дождь, цветы и трава. "Черный квадрат" Казимира Малевича смотрит в окно. Небо потерялось. Земля отрезана от другого мира , параллельного мира звёзд и вечности. В этой ночи я сам себе друг и сам себе враг. В голове стучится что-то из Гиппиус: "Красным углём тьму черчу... Мешается, сливается действительность и сон, всё ниже опускается зловещий небосклон, И я иду и падаю, покорствуя судьбе, с неведомой отрадою ..." Дальше забыл. А в висках толкается давно уже жившая мысль, спетая теперь черной ночью, ошалевшим ветром и бессонницей, что жизнь бессмысленна и полна лжи, что нас подсадили на наркотик, в котором в разных дозах намешаны долг, ремесло, религия, любовь, философия, литература, музыка, живопись, политика, дружба, загулы и тяжкое похмелье... И много еще чего. Черной кошке и белой вороне одинаково несладко приходится. Черную кошку боятся и прогоняют. Белую ворону ненавидят, потому как она не черная. Иногда накатывает ощущение, будто не ты странствуешь по дорогам времени, а само время бежит мимо тебя, а ты только топчешься на месте, глядишь по сторонам, как всё меняется и как ты сам меняешься. Порой будто со стороны наблюдаешь за бессмысленностью жизни, суеты сует, эдакой трагикомедии, в которой каждый — актёр, он же — зритель, хладнокровно дожидается последнего акта, вынашивая робкую надежду, что откроется еще нечто такое, что утешит и оправдает миг вечности. Но книгу, с которой можно разговаривать, ты так и не написал, и уже не напишешь. Спасительный рассвет отменяет декаданс, а первая утренняя звезда несет жизнеутверждающую сущность. Ученые люди говорят, что свет звезды идет на землю миллионы лет. Кому-то очень нужно посылать на землю свет, и земле этот свет зачем-то надобен. Миллионы лет... Может, и звезды той уже нет, сгорела давно, ушла в вечность, а свет всё идёт. Новый день. Новый год. Новое время уже завтра будет старым, а новые друзья не станут старыми друзьями, закадычными, верными. А прошедшее время из небытия, из вечности будет являться тебе во снах: вот вечером под оранжевым абажуром отец, пофукивая папироской "Север", подшивает валенки, мама вяжет носки из комбинатовского сукна. А ты уходишь, чтобы вернуться домой под утро... Захотелось запрыгнуть в поезд и поехать в никуда. Просто так. Поговорить с незнакомыми людьми, послушать житейские необязательные разговоры ни о чем и обо всём. А потом на верхней полке погрузиться в бессонницу, которая покажет тебе не смонтированное кино. Без начала и без конца. И мысли твои вслед за эпизодами фильма будут лениво перемещаться во времени и пространстве, отставать от поезда и догонять его. А кино так себе, не хорошее и не плохое, про обычных людей со своими заботами, радостями и печалями, про жизнь, в которой и тебе место было отведено. Замелькали картинки, как в немом кино: на вокзале в Ростове позолотил ручку цыганке, она разметала карты и посулила счастья вагон и маленькую тележку, и подтвердила карточное предсказание гаданием по руке. В Вильнюсе больше суток провалялся в номере гостиницы "Литва" с температурой под сорок. Горничная, красивая молодая полячка, напоила чаем, дала какой-то порошок. Мать везет на санках меня, шестилетнего, на вокзал. Поднимает в вагон. Мы едем на "колхознике" в Петрозаводск к врачам — у меня не работает правое колено. Я сижу в вагоне у окна, дышу на стекло и оттаиваю круглое окошечко озябшим до онемения большим пальцем. Много раз ездили. Врачи так и не смогли заставить колено сгибаться, а вот бабушка Наташа, что жила за городом, вылечила заговором, травами, растиранием собственного приготовления, русской баней. Через год другая беда. В деревне в престольный праздник мужики перепились — слово за слово, и сошлись на кулаках — обычное дело. И отец бился в той рукопашной. А дрались страшно и умело — все-таки бывшие фронтовики. Дошло до поножовщины и пальбы из ружья. И я замолчал. Вернее, заикался страшно. Поэтому больше молчал да мычал чего-то. Логопед не научил говорить, пробовали гипноз — пустое. А вот бабкины заговоры опять помогли... Рано утром сошел с поезда в маленьком провинциальном городке. Бродил по чужим улицам. Ни одного знакомого лица. Поселился в гостинице. Опять вышел в город. И вдруг понял, что нельзя оставаться в чужом городе на ночь. Нужно домой. Расплатился за сутки проживания и — на вокзал. И такая радость — я еду домой... Прогрохотал товарняк. Я стою на кондопожском перроне, прислоняясь к металлическим перилам. Передо мной Нигозеро. Я никуда не ездил, а так... заплутал малость на дорогах прошедшего времени.
Завтра, вернее, уже сегодня, придет новая ночь. Пусть эта ночь подарит мне добрый сон, покажет моё чёрно-белое кино, и вернет прошедшее время, в котором поживут еще дорогие мне люди и глаголы прошедшего времени. И слёзы, спрятавшиеся в уголках глаз, приму как подарок.

Ох, тошнёхонько...
Впереди меня по улице Заводской бредут старик со старухой. Я их знаю. Два года назад старика разбил паралич, поэтому он волочит правую ногу, рука согнута в локте, супруга поддерживает его слева. Он чуть не висит на своей старушонке, а у той – в чем только душа держится.
Вспомнилось вот. Несколько лет назад угодил я в БСМП, в Петрозаводск. В палате было 11 человек, и лежал мужик, в годах уже, здоровенный такой. У него инсульт был, прошел по правой стороне. К нему супруга приходила по два раза на дню. Картошечки ему приносила в маленькой кастрюльке, звенышко трески, калитки, в общем, что заказывал. Бабёнка махонькая такая, худенькая. Утром придет, поднимет его, усадит на койку, в мисочке воды принесет, умоет его, полотенцем вытрет. Рубаху ему меняла, трусы. Через день брила. Кормила его с ложечки. А потом сядет рядышком на стул и сидит, глядит на него, ничего не говорит. Только беспрестанно вздыхает и все поправляет да оглаживает подол ситцевого платьишка, приговаривает иногда тихонько: «Ох, тошнёхонько…»
Мужики в палате лясы точат, несут всякую всячину, матерятся по чем зря и супруг-паралитик тоже в разговор встревает, на жену и не глядит. Потом скомандует, и она его в кресло-каталку садит, везет его в уборную и там помогает ему дело справить, потом в курилку его везет.
А мужик, главное, еще и хорохорится, ворчит на нее и даже покрикивает, матерится, ежели замешкалась или что-то не так делает. Но не по злобе он так… Перед мужиками выделывается. Немощь свою как-то прикрывает, злость, на самого себя злость его гложет. И супруга понимает это, потому внимания не обращает, помалкивает, иногда только скажет: «Ох, тошнёхонько…»
И правда, каково мужику обузой себя чувствовать. Бывало, поди, мог сгрести её в охапку и на руках пронести играючи вместе с сумками её да котомками, а теперь вот… Знаю, что ночью плакал он втихаря, когда она уходила домой. Плакал от бессилия своего, от жалости к супруге и великой благодарности.
Он ухоженный, чистенький, выбритый живет благодаря заботам её и хлопотам, а она живет заботами о нём. Им друг без дружки теперь никуда. Так им теперь судьбой уготовано век коротать. Как и этим старикам, что ковыляют впереди меня по улице Заводский