РАДОНИЦА

РАДОНИЦА
В Радоницу на кладбище было полно народу. Две старушки, чистенькие, благообразные, зашли в оградку. Трижды осенили себя крестом. Поклонились двум холмикам. Одна подошла, поцеловала могильный крест (под ним муж её лежит), потом приложилась к фотографии на памятнике сыну. Присела на скамеечку. Всплакнула. Кончиком платка промокнула слезу.
И стала говорить: "Простите, долго не была. Да давление привязалось. Этта, ошунуло голову, сердце калайдаат, ну, думаю, встренусь с вами. Да отпустило потом. Докторша выписала этот... А… не помню. Голова худая стала. Сватья вон пришла попроведать вас. Садись, сватьюшка".
А сама поднялась, достала из сумки детские грабельки. Стала сухие листья сгребать. Сначала с могилки мужа. И ворчать стала на него: "Говорено было: ступай, возьми бюллетень. Сердце ведь. Не хухры-мухры. Не чирей ведь. А он хорохорится: так пройдет. Бывало, на работу как сумасшедший бежит. В семь уж являлся. Как штык. А на работе, где тяжельше, туды и кидался. Дурень. Вот лежит тОперь. Отдыхает.
Стала прибираться у сына. "Мне тута лежать надо. А он, ляй, завалился. Не жил ведь еще. Да где жил, весной с армии пришел, а осенью уж ручки сложил. Как говорила мать: не покупай мотоцикл. Да рази они послухают мать. А этот (строго так поглядела на холмик мужа) век не встрянул, папироску в зубы и молчит".
Достала из сумки яйца, пирог с творогом, положила на столик. Вынула чекушку, две рюмки. Налила. Одну поставила мужу, другую — сыну. Посмотрела на одонок: "Это свату". Достала термос с чаем, чашки. "Давай, сватья, помянем". Посидели. Выпили по чашке чая с пирогами. Однако не все еще доложила мужу и сыну: "У Нинухи все слава Богу. Мужик у ей золото. Не пьет, не курит. Работящий. И все — в дом. Сей год на пенсию выходит. Ладит поработать еще".
Встала старушка. Заплакала: "Лежат. Ни словечка не сказали. Возьмите меня к себе. Нажилась уж. Устала". Поцеловала крест, фотографию на памятнике. Перекрестилась. Поклонилась холмикам: "Прощайте. Мы к свату еще сходим. Да на автобус побежим. Ох, тошнехонько..." И побрели старушки на другую могилку. К свату.
На кладбище тихо. Дышится легко. Думается легко. Вспоминается хорошее. Люди убирают мусор. Сидят, беседуют. Закусывают. Поправляют оградки... Это нужно живым. После кладбища всегда на душе легче. Почему-то.
За городом по обочинам дорог снег доживает свои последние денечки. Есть в этой картине некоторая грустинка. Ушло его время. Однако и мы из своего временного пространства списали кусок размером в полгода. А с годами каждый месяц становится все весомее. И потом, у каждого из нас в холодную зиму все-таки были свое тепло, свои радости... Зеленым утешением ступает май по земле. Обманывает только: то поманит теплом, наобещает, баламут, с три короба, а потом насылает стужу. Он и снега еще может кинуть, с него станет.
Земля пробудилась. Умылась ручьями. Дерева начали неспешно одеваться. В исподнем уже стоят. А вон березка, на ней из одежды — одни сережки. Что, девонька, проспала? Скоро ландыши, черемуха и сирень напоят вольный воздух хмельным духом.
Утки и гуси вернулись в родную обитель. Ты гляди, как селезень ступает по берегу, идет чин чинарем. В воду — прыг, плывет важно. Птицы присмотрели уже укромные места, обустроились и сели в гнезда, чтобы сотворить потомство — исполнить предписанное свыше.
(1975 год).